Древняя Русь. От «вождеств» к ранней государственности. IX—XI века - Евгений Александрович Шинаков

племенного союза (Милютенко, 1990. С. 174–175). Во-первых, город «в Деревех» упоминается – это Вручий, а не Туров; во-вторых, ни дреговичи, ни Волынь в состав «Русской земли» XII в. не включались, а последняя являлась понятием скорее традиционно-идеологическим, чем реально – политическим; в-третьих, если исключить землю древлян, то после обретения Черниговом и Переславлем собственных «столов» для «столичного округа» в середине XI в., по сути, не остается места.

168

По скандинавским аналогам, для этого существовало два типа правовых оснований. Первое – приобретение разными путями (покупка, дарение, постройка и заселение) княжеских усадеб (хусабю, сел, некоторых «гардов» и градов). Второе – «присвоение одаля», по сути – верховных прав на землю, начатое Харальдом Прекрасноволосым в Норвегии (Снорри Стурлусон, 1980. С. 44), с попятным движением – «возвратом одаля» после его смерти (Там же. С. 67), завершенное Олавом Святым образованием «одаля короля» (Гуревич, 1977). Последнее позволило собирать дань не как следствие завоеваний «чужих» земель и не как добровольный дар, а как ренту-налог, своеобразную эманацию власти-собственности, характерной либо для ранних, либо для «восточных» государств. О том, какое значение придавали потере одаля бонды, говорит единогласное избрание ими Хакона Доброго в обмен на «обещание вернуть им в собственность их отчизны» (Снорри Стурлусон, 1980. С. 67).

169

Данный регион вообще дает поразительное количество этнонимических пар и хоронимов, совпадающих с польскими и чешскими. Волынь (волыняне) – Волин (велундзяне), «пактиоты» Руси лендзяне, помещаемые где-то в бассейне Припяти, чье имя «фактически тождественно самоназванию поляков» (Мельникова, Петрухин, 19916. С. 316), лучане – Луцк, чешские и восточнославянские (?) дулебы (дудлебы) и хорваты. Совпадения могут быть случайными, связанными с законами создания славянских этнонимов или расселением из единой прародины, но могут оказаться связанными и с политической ситуацией конца IX в. (гегемония Великой Моравии) либо середины и второй половины X в. (борьба Чехии, Польши, Руси за политическое влияние в этих землях), и с этими миграциями, в том числе «искусственными».

170

Составленное с литературно-назидательными, а не хроникально-историческими целями сказание о мести княгини Ольги вряд ли можно использовать для категоричных политико-правовых реконструкций (столкновение «родоплеменного и государственного права»). Представляется вряд ли очевидным из текста сказания признание Ольгой правомочности действий древлян против нарушившего «пакт» ее мужа (Петрухин, 1995а. С. 150). Как показали дальнейшие события, «ласковый» вначале прием древлянских посольств был лишь тактическим ходом проигравшей и временно слабейшей стороны, помышляющей о реванше. Вполне возможно, что она ожидала подхода северных дружин Асмуда и Святослава, чтобы начать решительные действия. Обвинять Ольгу в излишнем языческом мистицизме, приверженности к исключительно правовым механизмам урегулирования конфликтов вряд ли позволяют источники. В связи с этим, не рассматривая специально вопрос о «местах» и «знамениях» Ольги «по всей земле», мы склонны усматривать их происхождение скорее в экономическо-правовой, чем в ритуально-мистической сфере (Фроянов, 1996. С. 431–434).

171

Причина этого – традиционное для кочевников поголовное уничтожение знати враждебных родов (а иногда и «благородных родов» целиком) в борьбе за власть. Отношение к князьям-вождям «славиний» было иным: их чаще переселяли или изгоняли из страны. Достаточно мягкие меры протоболгарских ханов по отношению к населению даже мятежных «славиний» диктовались долговременным курсом на интеграцию двух этносов и уровней власти, а не на искусственную изоляцию «верхнего», пусть и сопровождаемого сохранением его привилегий. В Болгарии этот процесс начался с введения общего государственного права, затем последовала замена племенного деления территориальным, и в финале было введение общей религии – христианства. В результате и последовали решительные меры Бориса I, опиравшегося на славянское большинство, против протоболгарской аристократической оппозиции христианизации в 865 г.

172

Так, еще в 763 г. свыше 200 000 славян из Македонии было переселено в Малую Азию (Дашков, 1996. С. 135), взамен сюда направляли переселенцев из разных фем (История Болгарии, 1987. С. 50–51). После покорения Болгарии «наиболее видные из них (вельмож), прежде всего представители свергнутой династии, были переселены в Малую Азию, в армянские фемы, где получили поместья, военные и гражданские посты. Туда же были переброшены наиболее боеспособные части уцелевшего болгарского войска» (Там же. С. 99). На их место переселялись не только крестьяне из других фем и пленные кочевники, но и военная знать, получавшая в новой провинции империи земли на правах условного военного держания (прении), впервые введенного при Комнинах именно на вновь завоеванных землях (по примеру более ранних германских королей, отводивших рыцарям лены в покоренных землях, составивших королевский домен) (Там же. С. 102–103, 117). Характерно отсутствие сведений о насильственном крещении и преследованиях за языческие обряды (в отличие от Карла Великого в Саксонии, Олава Святого в Норвегии или меченосцев, тевтонских рыцарей и некоторых польских князей в Прибалтике и Пруссии). Жестоким наказаниям подвергались лишь греки-предатели (христиане-ренегаты) (Дашков, 1996. С. 135) или еретики-павликиане, заключившие союз с мусульманами (Там же. С. 156, 158). «Простых» же павликиан Иоанн Цимисхий просто переселил во Фракию, «во-первых, чтобы удалить их из хорошо укрепленных городов и крепостей, которыми они распоряжались как неограниченные правители, а во-вторых, чтобы использовать их» (Анна Комнина, 1996. С. 395). Использовали (правда, не столь удачно) византийский опыт и болгары. Потомки 10 000 пленных жителей Адрианополя, переселенные в 813 г. на левый берег Дуная с целью его охраны, организовали в 838 г. вооруженное восстание против болгар и были доставлены в Византию на кораблях ее военного флота.

173

Если принять версию Снорри, что Харальд крестился во время перемирия с Оттоном II (Снорри Стурлусон, 1980. С. 114), последнее вполне вероятно.

174

Эта дата, впрочем, оспаривается, и называются 860-е гг. (Стеблин-Каменский, 1980. С. 645; Ресдаль, 1986. С. 135).

175

Снорри Стурлусон в доказательство этого приводит драпу фактического современника и Олава, и Владимира – Халльфреда Трудного Скальда (867–1007), принявшего христианство и ставшего дружинником Олава, тогда уже конунга Норвегии и христианина (Снорри Стурлусон, 1980. С. 149, 644).

176

Правда, нужно учитывать возможность переноса Снорри Стурлусоном на эти события исландских реалий XIII в.

177

«Она унаследовала его державу… С тех пор как он (муж) умер, я (Гюда) правлю державой» (Снорри Стурлусон, 1980. С. 117).

178

Имеется в виду «Росия» (по крайней мере, ее киевская часть), часть «внешней Росии» с Новгородом и «завоеванная» заново благодаря мятежу земля древлян.

179

Не менее вероятно (или невероятно) предположение о его нахождении до начала 60-х гг.